Жуковская районная газета Брянской области

Из воспоминаний Э.А.Бурденковой

05 мая 2017

Примечательно, что еще несколько лет назад к нам в редакцию поступили воспоминания о Великой Отчественной войне жительницы нашего города Эммы Александровны, супруги Василия Киреевича Бурденкова.

По разным причинам данные воспоминания не были ранее опубликованы. Автор ушел из жизни, но описанные события и личные переживания воистину бесценны.

Из воспоминаний Э.А.Бурденковой:

“22 июня 1941г. о войне известил репродуктор на площади, где собралось множество народа. Было тихо, многие плакали.

В тот год я окончила пять классов школы, по всем предметам получив отличные отметки. С ребятами, шумной толпой мы бежали счастливые и весело смеялись. Смех сразу оборвался, когда мы увидели огромную толпу на площади. Все, подняв головы, слушали репродуктор. Слышались всхлипывания, стоны. Одни мы, дети, были беспечны и веселы. Но скоро и мы поняли, что случилось нечто страшное, непоправимое.

Наш город был старым торговым центром, в нем насчитывалось около 10 тысяч человек. Город был зеленым, чистым, стоял на возвышенности. Со стороны Кочерева (если ехать из Житомира) он выглядел амфитеатром — белый, полон садов. Житомир от нашего Радомысля (в настоящее время Радомышль) расположен всего в 25 км. Сообщение — только автобусное. Железная дорога — станция Малин тоже была в 25 км. Но главная особенность — разноголосое население. В городе свободно уживались украинцы, русские, евреи, поляки, молдаване. Меньше было сербов, болгар, литовцев, немцев.

В тот день домой с площади мы, дети, возвращались тихие и молчаливые. Через два дня грянула первая бомбежка, а 25 июля немецкие автоматчики, на мотоциклах с колясками по четыре в ряду, поливали улицы огнем. Погибла масса людей.

Многие жители тогда держали скот — свиней, коров, лошадей. В образовавшемся хаосе животные бегали по улицам, мычали, визжали, хрюкали… гибли. Когда повсюду царило горе, до них никому не было дела. Жара тем летом стояла до тридцати градусов. Трупы животных вздувались, лопались, источая характерный запах разлагающейся плоти. Народ не успевал их закапывать.

После такого «триумфального» въезда немцев в город, все стихло. Бомбежки прекратились. В воздухе витала настороженность, болезненная тишина. Город замер в ожидании дальнейших событий, и они не заставили себя ждать.

5 августа немцы вывесили повсюду объявления, что в городе есть гебитскомиссар, жандармерия, полиция. Сообщалось, что все граждане должны пройти регистрацию. На каждой улице появились старосты из местных жителей. Однако никто из жителей регистрироваться не пошел. Тогда полицаи и старосты стали насильно сгонять людей на учет. Через какое-то время в городе появились немецкие бауэры. Они обосновались на территории бывшего колхоза. По городу стали собирать блудивший скот, у жителей отнимались орудия производства. Еще через какое-то время старосты стали сгонять людей на уборку урожая. Старики и дети убирали морковь, свеклу. Мужчины и женщины косили хлеб, молотили. Зерно сразу затаривали и увозили с токов. Работали с 8 часов утра и до 8 часов вечера. Кормили раз в день баландой там же, в поле. Перерыв длился час.

После переписи населения фашисты стали увозить на работу в Германию родившихся в 22-ом, 23-ем и 24-ом годах. Молодежь собирали у здания полиции, отправляли машинами до Житомира, а дальше — поездами.

Вездесущие мальчишки принесли новость, что всех евреев сгоняют в гетто. Их стали посылать на расчистку улиц от развалин, уборку мусора, то есть на все самые грязные и тяжелые работы.

Какое-то время было тихо, но примерно в середине августа город покрыл такой гвалт, что даже в поле нам было жутко от него. Опять-таки шустряки-мальчишки сообщили, что в гетто детей до 15-16 лет отбирают от родителей.

Нас с поля не отпустили, но очевидцы рассказывали ужасы. Матерей отгоняли от детей плетками, детей силой отрывали от родителей. Все кричали, и этот крик несся над городом.

Беда коснулась и нас с бабушкой. Один из сыновей бабушки был женат на еврейке. Родители звали её Туба, а мы в своей семье — Таней. У них было двое детей: Майя пяти лет и Вова, которому было два с половиной года. Говорили, что «некрещеных» евреев не будут трогать, но, несмотря на эту информацию, Таня и дети уже около 10 дней жили в гетто.

Бабушка от новости, что детей забрали от Тани, заболела. Староста отпустил нас, но потребовал, чтобы ему принесли справку о болезни.

Началось долгое хождение в жандармерию, полицию, к старостам и в другие инстанции за справками обо всех членах семьи. Требовались и церковные справки о крещении-некрещении.

За неделю бабушка собрала около 20 справок и отдала за них все, что было более или менее ценное в семье. Мы узнали, что Таня находится в гетто, а про детей не удалось что-либо выяснить, хотя мы обошли все места, где по слухам могли содержаться малыши. Наконец, где-то в конце августа стало известно, что дети в здании бывшей милиции. Мы с бабушкой пошли туда. Было около 12 часов дня, стояла невозможная жара. Двор милиции был на самом солнцепеке и в нем тихо, кучками стояли, сидели, лежали дети. Все они поверх своей одежды были одеты в черно-полосатые накидки без рукавов с ярко желтой надписью на спине «юдка».

Мы долго искали глазами Майю или Вову. Девочка первой заметила нас. Она стояла у самого края толпы, а Вова на корточках сидел около неё. Мы подозвали Майю к забору, но девочка глазами указала в сторону, где стояла толстая «фрау» с немецкой овчаркой на поводке. Девочка склонила головку к Вове, что-то там шептала или успокаивала. Я и бабушка спрятались за забором, ожидая, когда пройдет «фрау» с овчаркой, курсирующая по периметру двора. Когда надзирательница отошла, Майя быстро подбежала к забору, мы бросили ей сверток с блинами. Также быстро девочка спрятала сверток в карман платьица. В это время открылись двери в здание и дети тихо, не толкаясь, без единого звука, помогая друг другу, вошли в зияющую пропасть двери. Двор опустел, но его пустота, грязь, пыль казались еще тяжелее.

Теперь мы регулярно наведывались сначала в детское гетто, затем к Тане — во взрослое. Измученные возвращались в свой угол, где каждую бессонную ночь слышались тяжелые вздохи и рыдания в подушку.

Так продолжалось какое-то время. От горя и переживаний бабушка стала меньше ростом, осунулась — очень худая, молчаливая женщина с потухшими глазами. Она уже не плакала, а просто часто подносила платок к сухим глазам, ходила согнувшись, тихая и печальная.

На работу мы с ней не ходили. Зато каждый день ходили к детям. Однажды так получилось, что Майя стояла у края группы детей одна. Когда мы спросили про Вову, она ответила, что братик уже не встает: ему делали укол, взяли много крови, и он не может подняться. На вопрос: «А у тебя тоже берут кровь?» Майя в ответ показала оголенную ручонку, которая была вся синяя.

Приближался сентябрь. Ночи стали холоднее. Мы принесли детям теплые вещи, но у нас их не взяли.

Таня тоже сильно изменилась. Она совсем замолчала, очень похудела, почернела. Уже не спрашивала о детях. Как-то странно стала ходить — боком, и оглядываясь. Она ничего не брала от нас и все показывала рукой вверх, как бы приглашая Бога, в свидетели на землю.

20 сентября утром мы как всегда шли к детям. Но в тот день здание милиции шокировало черными провалами открытых настежь дверей. Туда-сюда двигались какие-то люди. Тишина была такая, что давило на уши, стыло сердце. Хотелось кричать, но крик никак не вырывался из болящей груди.

В здании детей не было. Не было ни «фрау», ни овчарки, ни школьной мебели. Палати, на которых спали дети, оказались сняты.

Все было убрано с немецкой педантичностью и аккуратностью. Мы прошли во двор. В памяти всплыл образ Майи такой, какой она была в последний раз. «Фрау» гнала детей к дверям, девочка повернулась к нам, подняла ручку и крикнула: «Бабушка, забери нас скорее отсюда! Мне страшно!». Потом повернулась и с детьми скрылась в здании. Я еле увела бабушку домой.

Назавтра мы кинулись искать Таню. Обошли все места, где работали женщины-еврейки, но ее не нашли. Везде «юден-арбайтер» говорили, что видели её, но где сейчас работает, не знают. Разбитые горем мы вернулись домой. Утром бабушка не поднялась, она лежала в бреду и все трясла справками, которые так старательно собирала.

Прошло пару дней. Помню, было холодно. По улице пробежали мальчишки, криками известив, что едут машины. Все жители выскочили из домов, но, боясь расстрела, за заборы не выходили. Вскоре появились машины, огромные, с открытым верхом. В кузовах, видимо на коленях, совершенно голые, стриженые, тесно прижавшись друг к другу, стояли люди. Трудно было определить мужчины это или женщины. Они плечами опирались друг на друга. Не было ни единого звука или лишнего движения, все смотрели вниз, боясь поднять глаза. Узнать кого-либо было невозможно. Машины шли и когда стемнело. Целую ночь была слышна стрельба очередями.

Через два дня в гетто стало пусто. Женщин-евреек не было на работах. Не было и оцепления. Выбегавшие из домов люди, сами того не зная, простились с пленницами-еврейками. Только теперь стало ясно, куда и кого везли в тех машинах накануне.

Город замер. Не было даже мародерства. Начались месяцы оккупации, тянувшиеся вплоть до 1943 года.

Глубокой осенью 1943 года в городе стояли мадьярские части. Это были чистые волки, хуже немцев. Началось какое-то движение, что-то опять замышлялось. В Германию по графику отправляли молодежь, город постепенно опустел. В страхе, холоде, голоде и беготне от угона в Германию (забирали уже 1926 года рождения, следующий был мой) прошло время. Приближался Новый 1944 год. Уже 25 декабря в домах, где обитали оккупанты, их слуги зажгли елочные огни. Фашисты пьяными стали появляться на улицах. Местное население, стараясь не попадаться на глаза, ушло кто куда.

29 декабря 1943 года по городу был нанесен артиллерийский удар. Пришла весть, что наши начали наступление. 30 декабря мы встречали первых своих солдат. Немцы, мадьяры и их приспешники в скором режиме покидали насиженные места. А столы-то в домах были накрыты снедью, выпивкой. Наши солдаты пили, ели. Война есть война, кто знает, может в последний раз довелось так лакомиться. К нам в подвал пришел трезвый лейтенант и сказал: «Уходите в леса. Нас окружили немцы. Житомир тоже окружен. Идите на Киев».

И мы, кто мог, ушли. Предостережения лейтенанта были не напрасны, в первых числах января 1944 года немцы, подтянув свои силы, вновь овладели Житомиром, Радомыслем и окрестными селениями.

Тогда, как нам потом рассказали выжившие, немцы жгли все, убивали всех, забрасывали гранатами все щели, где могли прятаться люди.

А мы дошли до Киева, там нас определили на работы. Я трудилась в военном госпитале, санитаркой. Все граждане буквально «прирастали» к радио, слушая последние сводки. Где-то в первых числах марта Житомир вновь освободили. Я точно не помню эту дату, но знаю, что в эти дни в Киеве хоронили генерала Ватутина (сейчас можно было бы из различных источников достоверные точные даты узнать и называть их, но я описываю лишь то, что есть в моей памяти).

После освобождения Житомирщина восстанавливалась так же, как и вся страна. Но тяжкие испытания еще долго давали о себе знать. Народ, частично сняв с себя напряжение, стал больше болеть… Но все равно, жизнь понемногу налаживалась.

А меня ночами мучили кошмары. Как в кино, мелькали кадры, — память выхватывала какие-то ужасные события. Очень часто видела Майю и, как наяву, слышала её тонкий детский голос: «Бабушка, забери нас скорее отсюда! Мне страшно!». Прошло много десятков лет, а я все это помню, и в старости мучаюсь беспомощными слезами. Какое же горе пережил весь народ!

В 1972 году довелось побывать в Радомысле и, конечно, оказавшись в родном городе, я поспешила посетить место, где в войну содержались еврейские дети.

Там, как и до войны, располагался районный отдел милиции. Но двор изменился совершенно. По периметру его обсадили плодовыми деревьями. Центр — засеяли травой. Все чисто и уютно, ничто не напоминало тревожные тяжелые дни. Двери были новыми. Крыльцо и лестница тоже изменили свой облик. Напротив крыльца стояли два стола и скамейки, под ними уложена плитка.

Не видно было «фрау» с овчаркой. Но стоило мне закрыть глаза, как вновь я увидела маленькую тоненькую девочку, стоящую вполоборота влево, и услышала её голосок: «Бабушка, забери нас скорее отсюда! Мне страшно!».

Я быстро положила цветы на изгородь и удалилась от красиво оформленного страшного места…”.

Еще по теме:

Картина дня
13 октября 2017, 11:04

По новым пролётам моста

В преддверии профессионального праздника - Дня работника дорожного хозяйства, введена в эксплуатацию первая очередь моста через десну на трассе Жуковка-Летошники.

10 октября 2017, 11:15

Обновлённый дом культуры

В день села Гришина Слобода, в субботу 7 октября состоялось торжественное открытие обновлённого в рамках проекта «Единой России» «Местный дом культуры» Гришинослободкого сельского дома культуры. Для жителей села праздник получился по-настоящему значимым, ведь ремонта Дома культуры ждали долгие годы и благодаря партийному проекту культурно-досуговая жизнь села теперь заиграет новыми красками. (далее…)

9 октября 2017, 22:16

Открыто движение на левой стороне моста в Жуковском районе

Продолжается реконструкция моста через реку Десну на участке автодороги Жуковка-Летошники вблизи поселка Гостиловка в Жуковском районе Брянской области. Стоимость реконструкции моста - 315 003 589 рублей (из федерального и областного бюджетов).

6 октября 2017, 13:23

“Наследники Победы”: продолжение следует

Благотворительный фонд “Гражданская Инициатива” завершает реализацию на территории Жуковского района патриотического проекта “Наследники Победы”