Родилась 5 апреля 1931 года — как раз в Страстную седмицу, на предшествующей Пасхе неделе. В тридцать первом Пасха на 12 апреля пришлась. Равно как и нынешним годом её 12 апреля праздновать будут.
Не то чтобы их семья богомольной была, но от бабушек, прабабушек нить преемственности, души и духа никуда не делась, она, как живая вода, растворилась в крови. Навечно. Неизбывно. На весь род. На все поколения. В трудные времена всегда о Боге вспоминали. И у Веры Егоровны иконка заветная есть. Перед ней и молитву сотворить, и перекреститься истово – всё примет святой образ, на всякую просьбу откликнется…
В Дятьковичах Вера Егоровна родилась, в Дятьковичах всю жизнь и прожила. Только и отлучалась, когда в санатории «Затишье» по колхозной путёвке отдыхала. Всего два раза было. А так – всегда в деревне. Дом, подворье, работа, дети… Нескончаемый, раз и навсегда утверждённый порядок сельской жизни. Ферма, полеводческая бригада, картофельные бурты… А домашняя скотина? По две коровы держали. Свиней. Коз. Кроликов. Одного сена накосить – трудовой подвиг. А ещё надо его привезти, в сарай перетаскать. И так весь век – в кромешных трудах. И в дому, и в колхозе.
За усердие, за изрядное число трудодней Веру Егоровну ценили, награждали, хвалили. Грамот и благодарностей – не сосчитать. Ветеран труда. Передовик.
«Как давно это было, и как явственно помнится – будто вчера: голова идёт кругом… С детства души моей отрада – на крыльцо родимое выйти, вольным воздухом подышать: весенним, вербным, ветреным… Крыльцо старое, исхоженное, истёртое, но всё равно крепкое, ладное, надёжное. Сойдёшь с него, и до калитки – а там тропа, и ещё тропа, и дорога под горку… Они и теперь на месте – мало что изменилось. Каждое деревце, каждая травинка – будто сосчитаны. А в ложбине туман собирается. Всегда там ранним часом туман клубился. Спустишься по тропе – и исчезаешь в нём, словно в реку уходишь…» — в былое, прошлое, заветное обращаются мысли и думы Веры Егоровны…
…Знатный у неё юбилей. Юбилей мудрости. Девяносто пять. Торжество. Праздник. Семейный сбор. Дочки наперебой поздравляют, целуют, желают, чтобы здоровья хватило до ста лет. Непременно. Две дочери у нее: Лариса и Татьяна. Живут в Брянске. В Дятьковичах бывают часто. Последние полтора года Татьяна постоянно здесь, с работы уволилась: надо возле мамы находиться. В доме тепло, уютно, ухожено. Русская печка. Добротная, чисто выбеленная, с большой лежанкой. Сберегли “барыню”: не убрали, не тронули. «Да и как убрать, она спокон веков со мной, половину души моей в ней; уберёшь – дом опустеет, печаль придёт… И детям завещаю: печку до последнего беречь», — расчувствовалась бабушка и заговорила о молоке топлёном, из печи, «лучше которого нет ничего на свете». Хлеб Вера Егоровна тоже в печи выпекала: душистый, румяный, живой… Свой. Домашний. Настоящий каравай. Круглый, с золотистой корочкой. Не каравай, а благая весть. «Такого хлеба ломоть с крынкой молока топлёного умнёшь утром — и сыт до вечера».
…Дочки – вот они, рядом. Говорят обо всём сразу, в один голос; не успевают закончить одно, перескакивают на другое… То, что сами видели; то, что мама рассказывала. И рассказов этих – несметное множество. Дня не хватит, чтобы всё поведать. В летах Веры Егоровны – без малого четыре поколения. Немыслимая, невозвратная даль. Даль судьбы, дней, десятилетий… Тут, и вправду, вперебивку заговоришь: о войне, когда она ребёнком была; о немцах, которые жили в их доме; о том, как вся семья жива осталась, освобожденье встретила: плакали от радости, счастью не верили…
У Веры Егоровны ещё пятеро родных сестёр. Мария, Елена, Любовь, Зинаида, Клавдия… Все ушли, всех прибрал Господь.
Отец, Егор Сафонович, на фронте погиб, в сорок третьем, в Белоруссии, под Бобруйском – там и похоронен в братской могиле. Мать, Анисья Ивановна, до преклонных лет дотянула — лежит на деревенском погосте. Дочки с мамой всегда щавель собирали – светлые воспоминания их детства. Щавель сочный, крупный: в той ложбине, где туман собирается — без меры там щавеля росло. И сейчас растёт. Как же он выручал, какое давал вкусное варево! Картошки добавишь, сальца пережаренного – вот и умирать не надо, вот и жизнь продолжается. В чугуне, в русской печи борщ томлёным получался, наваристым, ароматным. Ни с чем не сравнить. Только русская печь такую благодать даёт.
…После войны Вера совсем мало в школе проучилась. Работать пошла. В колхоз, по нарядам. Имени Мичурина колхоз назывался. В полеводческой бригаде трудилась, на ферме — телятницей. Затемно уходила, затемно приходила… Девчонка. Какие у неё силёнки были? Плакала втихомолку по первости. Потом, правда, попривыкла, подросла, окрепла; навыки появились, уверенность. Пришёл интерес, а с интересом — умение, мастерство. Нравилась добросовестность, нравилось быть среди лучших. Она старалась, училась, присматривалась. И достигала результатов: Доска почёта, переходящие вымпелы, почётные грамоты, благодарственные письма, торжественные вручения. Да, было трудно. Но ведь и всем – нелегко. Да и нельзя по-другому. Сельский труд сроду лёгким не был. Главное, чтобы и свой огород обиходить время оставалось. И огород, и табун живности, которая в хлеву топочет. Пока всё обиходишь – света белого и не видишь. Это только говорится так, что летний день долог. Он, наверное, для тех долог, кто в городе живёт. А в деревне вроде и долог, но оглянуться не успеешь – уже и нет дня. Столько забот и надобностей друг за дружку цепляются: пробегает денёк – только его и видели. Уж и сумерки ложатся, и надо на завтра дела загадывать. А завтра – что? Завтра опять время вприпрыжку побежит, равно как и послезавтра. Смотришь – вот и лето отгорает, кончается; и жизнь, замечаешь, проходит.
Зато в доме у хозяев рачительных – полная чаша. Всё своё – ничего покупать не надо. Даже хлеб свой. С пылу, с жару, Хлеб достатка и благополучия. Разве только соль покупали, да вино по праздникам. Так в их семье старались хозяйствовать. И хозяйствовали.
Теперь уж Вера Егоровна хлеб не печёт: достаточно на её век. В детстве наголодалась она под немецкой оккупацией: никогда не забудет. Помнит лындики из мёрзлой картошки, помнит гречневую шелуху… Опять же – щавель. Спасибо ему, очень им спасались: какие-никакие, а щи можно было сварить.
… В голодных снах в ту пору виделось ей одно и то же: плывущие по воздуху буханки. Рядом проплывали, только руку протяни. Но рука никогда не дотягивалась. Может оттуда и есть, из лихолетья, эта неведомая нить, мотив, интонация трепетного, почти молитвенного отношения к хлебу – вечному, насущному, нелёгкому, родному… Ведь хлебный каравай – он как солнце. Согревает дом, очаг добром и радостью и бережёт их — от запустения, темноты, неприкаянности.
Николай Логвинов.
Фото из домашнего архива В.Е.Кузнецовой.
На снимках: Вера Егоровна с дочерьми, апрель 2026 года; В.Е. Кузнецова (в центре) с подругами в праздничный день, 1970-е годы; В.Е. Кузнецова (справа) в переулке возле дома, 80-е годы.
Мероприятие проводится в рамках федерального проекта «Кадры для космоса» Минобрнауки России, ...
Известный самбист, 10-кратный чемпион мира, обладатель Кубка мира, трёхкратный чемпион Европы и ...
Накануне в Москве состоялась презентация фестиваля для дипломатического корпуса. В мероприятии ...
Родилась 5 апреля 1931 года — как раз в Страстную седмицу, на предшествующей Пасхе ...
Согласно Постановлению: движение транспортных средств будет ограничено 11 и 12 апреля 2026 года ...
Также в этом году начнется поэтапный капитальный ремонт еще трех мостов. Всего по различным ...
